Муза - простите, Бунин!

Ей всегда хотелось стать кем-то вроде Тэффи – не в том смысле, чтобы умереть в эмиграции в нищете, нет-нет, ей просто хотелось прославиться благодаря мемуарам про великих людей – ну то есть, нашпиговать свои записки массой приятных будущим поклонникам мелочей – любил чай, немножко косил, изменял супруге, чайник как-то украл… С целью набраться фактов и, что даже важнее, впечатлений, она всячески втиралась в ближний круг разных именитых персон, подчас пробираясь ради этого через все предыдущие круги, иногда и с большими моральными сложностями. Водила она дружбу и с молодыми талантами, многообещающими и не очень, шерстя подробно все вероятные места их обитания, стараясь при возможности добиться самого интимного знакомства – поскольку справедливо полагала, что именно там легче узнать человека за самое короткое время. Несколько мешала делу ее неистребимая гетеросексуальность: она даже как-то всерьез изучала вопрос – возможно ль стать лесбиянкой при полном или практически полном отсутствии природных склонностей и тяги? В итоге решила сосредоточиться на мужчинах, с некоторым сожалением, но и облегчением тоже – с женщинами как-то складывалось сложнее. Не тратила много времени ни на кого из своих будущих героев – поскольку никогда не была уверена в их потенциальной гениальности – талантливыми были все они, бесспорно, но что такое талант по прошествии нескольких десятков лет? Пшик и нет таланта, видели мы таланты, все эти писатели второй руки, классики третьей волны, неудавшиеся художники, несложившиеся поэты – и о них-то помнят едва, что говорить об их спутницах? Нет, требовался гений, настоящий, подлинный, солнечный или злой, гений нужен был ей, его она искала, требовательно, тщательно, истово. Она прожила довольно долгую жизнь, и ниспослана ей была смерть внезапная и легкая – так что она никогда и не узнала, как, по прошествии многих лет, один очень хороший писатель вспоминал о поразившей его в далеком детстве старухе – седой, буклированной, высокой и худой – она как-то зашла в гости к его родителям, под руку с юношей, моложе ее раза в три – вот и все, а он, тогда семилетний, запомнил и даже вставил в один из романов. Ирония состоит в том, что ее звали Музой – и как тут не поверить в то, что имя определяет эту чертову судьбу?

Страшное

Она говорит – ты бы лучше убрал телефон с балкона

Она говорит – серьезно, глупо оставлять его вот так просто

Она говорит – голубь может прилететь и украсть его, твой телефон, а он ведь стоил недешево

Тут он смеется, и говорит – ну что за глупости, зачем голубю мой телефон?

Она отвечает – не глупости никак, голуби все крадут,  мою сестру украли когда-то. Не смейся, пожалуйста, ты вот не знаешь, а у меня и вправду украли сестру.

Не знал, что у тебя была сестра, - отвечает он, закуривая – и в голове у него мысли, что она все-таки ненормальная, какая сестра?

Ее украли, пять лет назад, - она уже плачет, а ему неловко

Ее украли, когда она вышла так посидеть на балкон, просто посидеть в кресле и покурить, глядя на улицу

Вышла, а через полчаса ее там уже не было, - плачет она, - и никто с тех пор сестру не видел.

Он молчит, а потом обнимает ее, долго баюкает. А потом все-таки спрашивает – но отчего ты думаешь, что ее украли голуби?

Она вздыхает. И он идет на балкон, чтобы забрать телефон.

Только его там нет.

Штамп

А вот предположим, что вы пошли на вечеринку В какой-нибудь ночной клуб, допустим И вам там поставили печать на руку – ну так полагается Чтобы кто-нибудь другой вместо вас не зашел   Вечеринка, положим, удалась Или, напротив, была совсем паршивой Так или иначе Вы все же вышли из клуба и пришли домой   Возможно, вы сразу легли спать, и только утром дошли в душ Вероятно и другое – в душ вы полезли сразу Как бы там ни было, рано или поздно Вы все же окажетесь в ванной комнате   Где вы, конечно, досадливо покосившись на размытый лиловый штамп, Попробуете его смыть А потом еще попробуете А потом еще   А потом вы решите, что ничего страшного Сам сойдет через день-другой   А он не сойдет   И вы так и будете ходить, И встречая других людей с штампами на руке, Вы будете понимать, что они тоже были ТАМ   Где точно – вы не в курсе Вы немножко пили в тот вечер, ну как обычно И вечеринка как-то не отложилась в памяти И даже не знаете, отчего вы туда пошли   Потом пройдет время, и вы начнете психовать Вы будете пытаться стереть штамп пемзой, Ацетоном, супермылом, доместосом, уксусом, очень горячей водой Само собой, вы наживете себе раздражение кожи, но штамп Штамп останется   Пройдет еще время, и вы почти успокоитесь Полюбите длинные рукава А потом и вовсе забудете про штамп   Пока однажды вечером Часов в пять Вам не позвонят и не спросят в несколько старомодной манере: - Такой-то такой-то? А вы скажете недоуменно: - Дааа, но собственно, что случилось? А вам дальше скажут: - На штампе какой номер? И вы, конечно же, ответите сразу, нечто вроде: - сорок восемь сорок шесть А на том конце провода задумчиво протянут: - Сорок восемь сорок шесть… хорошо, ждите. С вами свяжутся. И положат трубку, и вы будете оторопело слушать гудки, а потом пойдете и посидите немного в темноте.   А вот свяжутся ли с вами, я сказать не могу.   Не уполномочена.а

Неизвестно, отчего она пожелала именно такую способность – получать оргазм от проезда по мостам (тут предполагалось написать "кончать", но прекрасное это слово все же еще не успело врасти в лексикон литературного языка, а потому оставим) – но даст ист факт, именно такое умение было у нее, редкостное умение, уникальное, неповторимое даже - потому что ей предложили выбрать именно из неповторимых умений. и кто знает, отчего ей пришло на ум выбрать именно это - ведь не объяснишь же такой каприз тем фактом, что жила она в городе на реке, и мосты эти проезжала по десять раз на день? ну, конечно, здесь есть небольшое преувеличение, но два раза в день, как правило, она реку пересекала, да, не будем отрицать.    выбирала между мостом патона и мостом метро, иногда ехала до московского, любила застревать в пробках - до изнеможения, бывало, выстаивала в крайнем левом, мысленно вознося осанну участникам чепуховой аварии, благодаря которым мост стоял.   Сестре ее, по сестриному же выбору и просьбе, был выдан другой дар – она запомнила по 30 слов из каждого языка, что только существуют на планете.   Но я не знаю, что лучше - в конце концов, что можно сказать тридцатью словами?

Про Машеньку

Обычная ваша взрослость вовсе не в умении отказать, и не в таланте купить презервативы не смущаясь, и не в страшных сказаньях, падающих в голову неизвестно откуда, неведома куда уходящих, стоит только расслабиться, только сделать усилия без усилия, только разбить себя на массу составных частей, как текст, незамутненный, чистый, кристальный, мягкий как пух, душистый, потечет из рук ваших медом многоцветным – бери, глотай, читатель.

 

Несем бред как средство лечения от жизни, прививка, необходимая, нужная организму, ослабленному постоянными приступами любви – так, в общем, был поставлен Машеньке диагноз человеком в золотых очках.

 

Да, в очках в золотой оправе доктор, седовласый, пожилой, с умным носом – точь-в-точь как вы его вообразили при словах старый доктор – прокашлялся (не по-деловому, не для вида, а просто, чтоб прочистить горло, такая редкость нынче), прокашлялся и сказал, твердо и крепким голосом – вам стоит сделать прививку от жизни. Ваш организм изрядно ослаблен любовью, любовь сочится сквозь ваши поры, ослабляя тело, душу и разум, да, разум – а это вредно. И добавил, сморщившись жалостливо – я не понимаю, как вы жили до сих пор.

 

А непонятно, как жила девочка Машенька. Девочка Машенька отличалась крайним невезением в личной жизни. Скажем больше – личная жизнь терпеть ненавидела Машеньку. Она пинала ее ногами, она зажимала ей пальцы между дверями, она закрывала ее в лифте на ночь, она была серой и пахла тухлятиной.

 

Да. Девочке Машеньке очень не везло в личной жизни, хотя она была ничем не хуже других – руки ноги голова, разговор о Шопенгауэре, хлопнуть ресницами, и запястья у нее были не толстые.

 

Не будем говорить экивоками – в жизни Машеньки не хватало любви. То есть, любви в ее жизни как раз было много, она просто хлюпала этой любовью, расплескивала ее повсюду – пожилой врач в золотых очках даже поставил ей диагноз, отравление организма любовью, вот что. Но ей некуда было девать эту любовь, вот в чем была проблема. Да, отсутствовал в ее жизни объект любви.

 

В окнах дома напротив по вечерам пара кружилась в вальсе, и в такие моменты Машеньке казалось, что жить вовсе не стоит, не стоит даже пытаться сделать прививку, в такие моменты любовь сочилась сквозь поры Машиного тела и пачкала идеально вымытый пол, парами клубилась по комнате, оседала на кровати и мебели. Маша вздыхала. В сумке с собой она всегда носила штопор и купальник, и вот что еще – у нее были подруги.

 

- Я своего слепила из пластилина, - похвасталась подруга. – Немного неудобно – в постели временами части отваливаются.

- Какие части, - меланхолично уточнила Машенька. В ее голове настойчиво билась смутная, неоперившаяся мысль, и Машенька старалась ее не спугнуть.

Подруга захихикала, а Машенька поняла, что нужно делать.

 

Машенька, Машенька, милая Машенька, я не буду скрывать, я очень ей симпатизирую, этой девочке, этой девочке, желавшей любви и счастья. Счастье лепится самостоятельно.

Берется и лепится

 

Кусочек к кусочку, ломтик к ломтику. Пальцами разминай.. следи, чтобы руки были теплыми.

 

Машенька пошла в магазин, где купила следующие вещи – килограмм куриных окорочков, суровые черные нитки, немножко глазури и еще клей и много-много шерстяного вельвета.

 

Потом она пришла домой и достала заветный журнал – Вог за 2006 год, где со страницы 240 белозубо и ласково ей улыбался мужчина ее мечты, воплотившийся в теле Дэвида Бэкхема. Она бережно разложила все купленное на столе и долго всматривалась в картинку.

 

После чего Машенька, задумавшись, выкроила две ноги, две руки и голову, и еще кое-что. К вечеру мужчина был готов. Красивый, высокий, он открыл глаза, встал, подошел к Маше – а у нее, между тем, очень сильно заколотилось сердце – подошел и, улыбнувшись, сказал: «Я люблю Вас. Маша».

 

Так в жизнь Маши пришло счастье. По вечерам.

 

- Мой нежный и скромный малыш, пузатенький, карапузенький, пузенько-поленький, тайноголенький, - пела Машенька по вечерам, - Прижму к самому сердцу, самому что ни на есть, внутреннему, кровавому, горячему, красному, алому, вишнево-золотому-ому-ом-мани-падме-хуммммм»

 

«У него сердце в кончиках пальцев, потому он так ласкает и целует, и губы у него теплые», - шептала она телефонной трубке. Телефонная трубка вежливо гудела в ответ.  

 

Шушру шуршу шушушушуш.

а я их спрашиваю - а вы, солдаты, вы видели, куда уходит детство. а они пожимают плечами - не видели, мол. а я их спрашиваю - но может, вы видели, что снится крейсеру Авроре? ведь это ваша тема, военная. но они улыбаются и говорят - нет, мы сухопутные солдаты. а про Аврору спроси у тех, кто на дне морском. Они, говорят, там давно на дне морском, еще с 17-го, ходят и ходят строем по дну. только, говорят, кости ломит от соли, но так ничего, строй держат, не ропщут. у них, говорят, спроси, их легко найти, просто выйди в море, сядь на камушек да жди - они пройдут мимо, не сомневайся даже, вот тогда и спросишь.

Шабадуба

Иногда, в редкие моменты удачной комбинации полстакана белого, электронного трэка в айподе, пол-девятого-он-не-позвонил, осеняет меня некое странное Знание – и в такие минуты я точно знаю, что и зачем, и восторг Знания распирает меня, но оно, это Знание, настолько огромно, настолько прекрасно огромно, что при любых попытках рассказать о нем из груди моей вырывается только тоненький писк, вот такой – пи ииииииииииааааааа

аааа

а

 - А ты знаешь, что Люцифер был ангелом?

- Да? - Маша закашлялась.

- Имя его переводится как светоносный. Он был сыном бога. Самым любимым. Самым талантливым. Таким талантливым, что он не мог не гордиться, - Лидию Андреевну было не остановить.

Машу категорически не интересовала речь Лидии Андреевны. Маша болела уже четвертый день, приятной затяжной простудой, когда нельзя ходить в школу, но можно валяться в постели с грудой книжек, делая редкие вылазки на кухню за чаем и бутербродами с вареньем. Машу не интересовало мнение Лидии Андреевны, лечащего врача из поликлиники. Но Лидия Андреевна случайно углядела в груде книг у кровати книжку Трон Люцифера и теперь пересказывала Маше то, что она и так сама знала.

- Лидия Андреевна, - Маша запнулась.

- Да-да? – рассеянно отозвалась Лидия Андреевна. Она внимательно вглядывалась в бликующий градусник.

- А что случилось с другими?

- С кем другими?

- Ну, с другими.. что случилось?

- Погоди…., - Лидия Андреевна наконец повернулась к Маше. – Ты про что?

- Сыновья бога… что случилось с другими сыновьями бога? – терпеливо повторила она. – Люцифер упал на землю. А что с его братьями?

- А почему ты решила, что у него были братья? – удивилась Лидия Андреевна.

Маша не ответила и натянула одеяло поближе к подбородку. Лидия Андреевна помолчала, и решила не настаивать. Она сняла белый халат, помыла руки, упаковала свои инструменты в саквояж, вышла в коридор и одела пальто. Маша молча вышла следом.

Она стояла, прислонившись к косяку, где шли зарубки ее роста: от того года, когда ей было пять – они только переехали в эту квартиру – до нынешних 12 с половиной, стояла и молча смотрела на врача.

- Но ты все-таки полощи горло, не забывай, - сказала напоследок смущенная чем-то Лидия Андреевна. – Закроешь?

- Конечно, - Маша подошла и повернула ключ. Затем постояла, прислушиваясь к шуму лифта, развернулась и подошла к балконному окну – отсюда было видно улицу почти до остановки метро

Некоторое время Маша стояла у окна и смотрела сквозь заиндевевшее стекло на улицу, в спину уходящей врачихи. Лидия Андреевна шла тяжело, шаркая, склонившись в левую сторону. Почувствовав взгляд Машеньки, она обернулась и подняла, было робко руку, что помахать, но затем смущенно опустила ее, и зашагала дальше. Очень скоро она скрылась за поворотом.

Маша тихо засмеялась и, встав на цыпочки, долго дышала на стекло, пока на нем не протаяло окошечко. Затем она заглянула в него и, затаив дыханье, долго смотрела – пока сгустившиеся сумерки окончательно не размыли все снаружи дома.

Там, в уголке балкона, заваленного старыми тряпками, на клетке, оставшейся от улетевшего два года назад попугайчика, в неумело сплетенном гнездышке из шерстяных ниток, под одеяльцем из кусочка меха угло шкварчал и тяжело ворочался крохотный люцифер.