Разговор

- Давай договоримся сразу так – ты только не умирай. Даже думать не смей. Взяли глупую моду некоторые – чуть что, так и выскакивает из них жизнь, летят себе на небо. На небо легко. На небо каждый дурак сможет. Ты вот тут попробуй справься.

- Я вот что тебе скажу – там на небе, конечно, хорошо. Хорошо, славно, мило. Душевно, мебель там такая, прованс, ну знаешь, в белое крашенная. Пахнет приятно, и такую музыку по вечерам играют! Слезы наворачиваются. Опять же, воздух хороший там.

- А вот справиться можешь только на земле. На небе не поручат. Там не создаешь, там живешь. Хорошо живешь. Но создавать можно только на земле. А на небе нет. А с неба мало кого на землю берут. И редко так берут, очередь гигантская, ждешь столетиями. И ждут. Ждут как миленькие! Один все плакал – я не успел! Я не успел! Мне столько еще надо было!  Кто ему виноват. Думал бы раньше. Ему четко сказали – не трать время на чушь. Не трать.

- На небе времени нет. И часов поэтому тоже. И от этого многие скучают. Знаешь, приятно, когда что-то может закончиться.

- Я тебе честно скажу – вечность – это так скучно!

Житомир

Между тем, она говорит: поехали в Житомир.

Чуть что, так сразу – в Житомир, в Житомир! Там, говорит, все есть. 

Такой вот город. Если что потребуется, надо желание загадать, и оно там мати… мате… материализуется.

Не смейся, говорит. 

Она вскакивает с кровати, шагает туда-сюда по комнате. Размахивает руками. Рассказывает. 

Нужно шелку редкого? В Житомире, за углом, улица Московская.

Книги старые? Житомир. 

Там, говорит, и прищепки деревянные на углу. И ягоды сухие. И еще там всегда исполняется все-все-все, что не пожелаешь.

Ну что ты смеешься!!

Там разлом коры. Да! Да! Разлом коры. Провоцирует такие явления. Па-ра-нор-маль-ные. 

Она кипятится и чуть не плачет – ну почему я ей не верю?

А я улыбаюсь и смотрю на нее. Люблю, когда сердится. И когда болтает так. И когда размахивает руками. Ну люблю. 

Она садится. Смотрит исподлобья. 

Поедем в Житомир. Конечно, поедем в Житомир. Ну что ты. Ну конечно. Поедем.

Известили

Как-то раз к ней позвонили в дверь и говорят – у вас под домом река, готовьтесь, завтра уплывете. Распишитесь, вот уведомление. Ручку суют. Бумажку какую-то. А время – пол-седьмого утра, она спросонья завернутая в одеяло, стоит на пороге, ничего не соображает – какая река, мол? Что за чушь, какая река, вы кто такие вообще? Те уже откуда-то с первого этажа – вот так далеко успели спуститься – кричат: ну завтра и увидите, мол. Какая река? – она стоит некоторое время на пороге, потом закрывает дверь, разворачивается, идет на кухню, ставит кофе. Выходит на балкон, там улица, спуск, машины, парк напротив. Центр города. До реки километров десять. До моря 880 километров. Она там была два года назад. Волны. Пирс. Небо. Она выпивает кофе, потом одевается и идет на работу. День проходит как обычно – никак, перерыв от перерыва, разговор от разговора, она рассказывает в курилке, но особого ответа нет – все как-то молчат, не смеются – несмешная история. Звонит другу, и еще другу, и подруге – и один говорит: «забей», а второй переживает, что она, дура, где-то поставила свою подпись, а подруга говорит быстрым шепотом: «я с Антоном ужинаю, срочное что-то?». Она говорит – нет, несрочное, кладет трубку. Вечер, темнеет. Она едет с работы, заезжает за бутылкой белого, кусок сыра, хлеб. Пьет вино. Выходит на балкон. Думает – ну что за чушь? Ложится спать. Долго не может заснуть. Потом проваливается. Просыпается среди ночи от того, что дом покачивает. Пахнет сыростью и кирпичной крошкой. Она лежит. Улыбается. Слушает тихий скрип. Засыпает. Утром она выходит на балкон. Там море.

Муза - простите, Бунин!

Ей всегда хотелось стать кем-то вроде Тэффи – не в том смысле, чтобы умереть в эмиграции в нищете, нет-нет, ей просто хотелось прославиться благодаря мемуарам про великих людей – ну то есть, нашпиговать свои записки массой приятных будущим поклонникам мелочей – любил чай, немножко косил, изменял супруге, чайник как-то украл… С целью набраться фактов и, что даже важнее, впечатлений, она всячески втиралась в ближний круг разных именитых персон, подчас пробираясь ради этого через все предыдущие круги, иногда и с большими моральными сложностями. Водила она дружбу и с молодыми талантами, многообещающими и не очень, шерстя подробно все вероятные места их обитания, стараясь при возможности добиться самого интимного знакомства – поскольку справедливо полагала, что именно там легче узнать человека за самое короткое время. Несколько мешала делу ее неистребимая гетеросексуальность: она даже как-то всерьез изучала вопрос – возможно ль стать лесбиянкой при полном или практически полном отсутствии природных склонностей и тяги? В итоге решила сосредоточиться на мужчинах, с некоторым сожалением, но и облегчением тоже – с женщинами как-то складывалось сложнее. Не тратила много времени ни на кого из своих будущих героев – поскольку никогда не была уверена в их потенциальной гениальности – талантливыми были все они, бесспорно, но что такое талант по прошествии нескольких десятков лет? Пшик и нет таланта, видели мы таланты, все эти писатели второй руки, классики третьей волны, неудавшиеся художники, несложившиеся поэты – и о них-то помнят едва, что говорить об их спутницах? Нет, требовался гений, настоящий, подлинный, солнечный или злой, гений нужен был ей, его она искала, требовательно, тщательно, истово. Она прожила довольно долгую жизнь, и ниспослана ей была смерть внезапная и легкая – так что она никогда и не узнала, как, по прошествии многих лет, один очень хороший писатель вспоминал о поразившей его в далеком детстве старухе – седой, буклированной, высокой и худой – она как-то зашла в гости к его родителям, под руку с юношей, моложе ее раза в три – вот и все, а он, тогда семилетний, запомнил и даже вставил в один из романов. Ирония состоит в том, что ее звали Музой – и как тут не поверить в то, что имя определяет эту чертову судьбу?

Страшное

Она говорит – ты бы лучше убрал телефон с балкона

Она говорит – серьезно, глупо оставлять его вот так просто

Она говорит – голубь может прилететь и украсть его, твой телефон, а он ведь стоил недешево

Тут он смеется, и говорит – ну что за глупости, зачем голубю мой телефон?

Она отвечает – не глупости никак, голуби все крадут,  мою сестру украли когда-то. Не смейся, пожалуйста, ты вот не знаешь, а у меня и вправду украли сестру.

Не знал, что у тебя была сестра, - отвечает он, закуривая – и в голове у него мысли, что она все-таки ненормальная, какая сестра?

Ее украли, пять лет назад, - она уже плачет, а ему неловко

Ее украли, когда она вышла так посидеть на балкон, просто посидеть в кресле и покурить, глядя на улицу

Вышла, а через полчаса ее там уже не было, - плачет она, - и никто с тех пор сестру не видел.

Он молчит, а потом обнимает ее, долго баюкает. А потом все-таки спрашивает – но отчего ты думаешь, что ее украли голуби?

Она вздыхает. И он идет на балкон, чтобы забрать телефон.

Только его там нет.

Штамп

А вот предположим, что вы пошли на вечеринку В какой-нибудь ночной клуб, допустим И вам там поставили печать на руку – ну так полагается Чтобы кто-нибудь другой вместо вас не зашел   Вечеринка, положим, удалась Или, напротив, была совсем паршивой Так или иначе Вы все же вышли из клуба и пришли домой   Возможно, вы сразу легли спать, и только утром дошли в душ Вероятно и другое – в душ вы полезли сразу Как бы там ни было, рано или поздно Вы все же окажетесь в ванной комнате   Где вы, конечно, досадливо покосившись на размытый лиловый штамп, Попробуете его смыть А потом еще попробуете А потом еще   А потом вы решите, что ничего страшного Сам сойдет через день-другой   А он не сойдет   И вы так и будете ходить, И встречая других людей с штампами на руке, Вы будете понимать, что они тоже были ТАМ   Где точно – вы не в курсе Вы немножко пили в тот вечер, ну как обычно И вечеринка как-то не отложилась в памяти И даже не знаете, отчего вы туда пошли   Потом пройдет время, и вы начнете психовать Вы будете пытаться стереть штамп пемзой, Ацетоном, супермылом, доместосом, уксусом, очень горячей водой Само собой, вы наживете себе раздражение кожи, но штамп Штамп останется   Пройдет еще время, и вы почти успокоитесь Полюбите длинные рукава А потом и вовсе забудете про штамп   Пока однажды вечером Часов в пять Вам не позвонят и не спросят в несколько старомодной манере: - Такой-то такой-то? А вы скажете недоуменно: - Дааа, но собственно, что случилось? А вам дальше скажут: - На штампе какой номер? И вы, конечно же, ответите сразу, нечто вроде: - сорок восемь сорок шесть А на том конце провода задумчиво протянут: - Сорок восемь сорок шесть… хорошо, ждите. С вами свяжутся. И положат трубку, и вы будете оторопело слушать гудки, а потом пойдете и посидите немного в темноте.   А вот свяжутся ли с вами, я сказать не могу.   Не уполномочена.а

Неизвестно, отчего она пожелала именно такую способность – получать оргазм от проезда по мостам (тут предполагалось написать "кончать", но прекрасное это слово все же еще не успело врасти в лексикон литературного языка, а потому оставим) – но даст ист факт, именно такое умение было у нее, редкостное умение, уникальное, неповторимое даже - потому что ей предложили выбрать именно из неповторимых умений. и кто знает, отчего ей пришло на ум выбрать именно это - ведь не объяснишь же такой каприз тем фактом, что жила она в городе на реке, и мосты эти проезжала по десять раз на день? ну, конечно, здесь есть небольшое преувеличение, но два раза в день, как правило, она реку пересекала, да, не будем отрицать.    выбирала между мостом патона и мостом метро, иногда ехала до московского, любила застревать в пробках - до изнеможения, бывало, выстаивала в крайнем левом, мысленно вознося осанну участникам чепуховой аварии, благодаря которым мост стоял.   Сестре ее, по сестриному же выбору и просьбе, был выдан другой дар – она запомнила по 30 слов из каждого языка, что только существуют на планете.   Но я не знаю, что лучше - в конце концов, что можно сказать тридцатью словами?