Парочка в кофейне. Он в свои 20 лет видал виды, успел разочароваться в жизни («к сожалению… в наше время… «), понять, что люди – ничтожества. Словом, 20 лет человеку. Ну может, 21. Она – восторженная, худенькая, влюбленная, коротко стриженная. Примерно тех же лет. 

Парень (обвиняюще-снисходительно). Ты целыми днями смотришь сериалы, ты поэтому ничего не успеваешь и ничего не делаешь!
Девушка (робко, защищаясь). Ты тоже смотришь!
Парень (заводясь). Я смотрю? Я посмотрел «Как я встретил вашу маму», закончил и больше не смотрю!
Девушка (еще больше робея). А «Сверъестественное»?
Парень (победоносно). «Сверхъестественное»? Тю, я третий сезон закончил и больше не смотрю. Я один раз в неделю сходил в кино, а ты каждый день смотришь сериалы.

Девушка сокрушенно молчит. На барной стойке включают кофемолку, парочка продолжает говорить, но некоторое время ничего не слышно. Затем наступает пауза.

Парень (мягко, почти нежно). Ты, конечно, не бездарь, но и таланта у тебя нет.
Девушка с готовностью вздыхает.

(Вот я думаю, подойти ей сказать, что он козел, или сама поймет лет через пять….)

Вечерние пробки идеальны для скоротечных встреч
Я объясню:
Щадящий красный свет стоп-фонарей автомобилей, тормозящих в пробке,
делает женщин за рулем загадочными и непривычно красивыми
Морщинки, синяки, неровности стыдливо прячутся (фотографы подтвердят)
И в ветровом стекле виден только профиль
Ну и, конечно же, руки на руле
И никаких следов забот, мужей, детей и прочего того, что старит
Сплошные формы, а содержание додумаете сами.
Такой вот врез фантазии в реальном мире.

Как если бы выходить из подъезда, и увидеть краем глаза, уже захлопывая дверь, что из почтового ящика вываливается веревочная лестница, и по ней вниз спускается некто в красном колпачке, заспанный и недовольный – и пройти пару шагов потом по инерции, затем сказать самому себе: «Показалось», затем вернуться все же, чтобы увидеть, что никакой лестницы нет, и постоять, бурча себе под нос, как будто с облегчением : «Показалось!», и выйти снова, и, завидев краем глаза что-то очень красное и маленькое, остановиться и бояться обернуться, и слышать, как громко сердце стучит в уши.
Чего боитесь вы?

Что колпачок вам показался?
Или того, что он там все же есть?

В адскую летнюю жару кот Йонаш возлюбил ванную комнату – за прохладу, полумрак и уединение, все то, чего так алкает городской кот, утомленный людьми, солнцем и эпохой.

Прошло время, уже давно не жарко, даже и наоборот, но кот Йонаш из каких-то ностальгических соображений (как и все диктаторы, он сентиментален) хранит верность ванной комнате и раз в неделю ходит туда спать.

Зайдешь, бывает, вечером, включишь свет – а с коврика на тебя моргает сонный, недовольный кот: «Че ты тут забыла, мать?».

Еще животное носит с балкона в зубах осенние позабытые листики и тщательно препарирует их посреди комнаты. Листики на балконе почти уже закончились, но это и понятно – осень на последнем вздохе.

Зима подползает, черт ее возьми.

Некто годами собирал разумное, доброе, вечное. Сам, случалось, недополучал, отрезал от собственной пайки, экономил где мог – буквально крохи вытряхивал.

Складывал, сортировал, перебирал, чтоб не загнило. Ночами мечтал – как оно будет, потом-то.

Набрав изрядный объем, одной ночью вышел на улицу и ходил по городу, и сеял накопленное, счастливый и глупый.

На следующее утро на его дом упал космический корабль, и он так и не узнал, что ничего не проросло.

Климат не тот, ну и кто ж зимой сеет-то.

Про космический корабль я наврала, конечно, из милосердия.

Неслучившееся

возможно, мы могли бы действовать так – ты бы ушел на войну, а я сидела бы дома, возле окна, пряла бы что-то там или вязала… молча сердцем замирая, смотрела бы в никуда, ждала бы звонка почтальона – вестника счастья, вестника горя, носителя весточки от тебя, словом, я бы ждала, а ты воевал бы там с кем-то, неважно, и думал бы, думал бы, думал бы про меня. Возможно, дело сложилось бы следующим образом – ты смертельно больной, отравленный старости Молохом, я сижу у кровати, держу тебя за руку, мы смотрим друг другу в глаза, капли твоей жизни на полу, времени нет – врач сказал, нам осталось несколько часов, а может, минут, а может и дней, кто его знает, но все это время, безусловно, мы проведем вместе, наедине, без всяких побочных мыслей и идей. Возможно, могло бы случиться иначе – мы рядом с тобой, над какой-то задачей, нахмурены, увлеченно, говорим отстраненное, про жизнь, про микробов, про бога, про… пропасть бесед, мне пять, тебе шесть, тем разговоров не счесть, целая пропасть бесед, мы падаем-падаем-падаем, моя рука в твоей, конечно же, на много-много лет но дело все в том, дорогой, что мир, предоставленный нам с тобой в этом вот воплощеньи, предполагает собой столь паршивое расположенье звезд, что лучше нам и не тянуть эту карту – все равно все пойдет не так, все насмарку. И потому даже думать не смей смотреть на меня из-за соседнего стола, я прошу, спрячь глаза, не вздумай мой номер, не стоит цветы, не пробуй сказать мне, что без меня ты не ты – давай-ка отложим наше объясненье на следующие сто лет – такой пустяк, встретимся тут же, до встречи же, нет, не провожайте меня. Не надо.

Бережливая

Привычка ее хранить всякие интимные мелочи (свойственная всем женщинам, собственно – только полистайте-ка архив смс в ее телефоне) приводила к массе всевозможных осложнений, с учетом того, что она не любила нигде задерживаться подолгу и часто переезжала. В чемодане у нее хранилось несколько плюшевых мишек, целый набор разномастных прядей волос, аккуратно завернутых в тонкие бумажки; мешочек песка с черноморского побережья, мешочек песка с берега озера под Киевом, и еще мешочек, песок там был с одного пустыря, неважно. Платье с выпускного, туфли с первого сентября в институте, порванная футболка сами-догадайтесь-откуда, пачка писем, толстенная распечатка переписки (вдруг интернет пропадет), чья-то рука, чье-то сердце, головы там тоже встречались, записки, фотографии, камешки, ракушки, билетики, обрывочки, обгрызочки, обкусочки, мало ли что. Еще в фамильном шкафу она хранила несколько скелетов, которые, собственно, уживались довольно мирно, и даже не гремели костями в ответственные моменты – хотя один там был довольно зловредный и пытался даже иногда и завывать, но соседи его обрывали, шикали на него. «Нехорошо», - говорили они. – «Нехорошо».

Ночью

По ночам, чуть позже темноты, к ней приходят демоны – рассаживаются вокруг постели, раздирают тело на части, чавкают, пальцы облизывают. Угомонившись, чистят кожистые крылья, а потом выходят один за другим на балкон и улетают – взгромождаются неуклюже на перила, падают вниз, летучими мышами обращаясь, черные тени, то ли есть, то ли нет. Она лежит и смотрит в потолок, и думает одну и ту же мысль, что опять постеснялась спросить, было ли вкусно. Дело не в издержках воспитания, как вам могло бы показаться, просто ей это важно. Девочки… они такие мнительные.