В адскую летнюю жару кот Йонаш возлюбил ванную комнату – за прохладу, полумрак и уединение, все то, чего так алкает городской кот, утомленный людьми, солнцем и эпохой.

Прошло время, уже давно не жарко, даже и наоборот, но кот Йонаш из каких-то ностальгических соображений (как и все диктаторы, он сентиментален) хранит верность ванной комнате и раз в неделю ходит туда спать.

Зайдешь, бывает, вечером, включишь свет – а с коврика на тебя моргает сонный, недовольный кот: «Че ты тут забыла, мать?».

Еще животное носит с балкона в зубах осенние позабытые листики и тщательно препарирует их посреди комнаты. Листики на балконе почти уже закончились, но это и понятно – осень на последнем вздохе.

Зима подползает, черт ее возьми.

Некто годами собирал разумное, доброе, вечное. Сам, случалось, недополучал, отрезал от собственной пайки, экономил где мог – буквально крохи вытряхивал.

Складывал, сортировал, перебирал, чтоб не загнило. Ночами мечтал – как оно будет, потом-то.

Набрав изрядный объем, одной ночью вышел на улицу и ходил по городу, и сеял накопленное, счастливый и глупый.

На следующее утро на его дом упал космический корабль, и он так и не узнал, что ничего не проросло.

Климат не тот, ну и кто ж зимой сеет-то.

Про космический корабль я наврала, конечно, из милосердия.

Неслучившееся

возможно, мы могли бы действовать так – ты бы ушел на войну, а я сидела бы дома, возле окна, пряла бы что-то там или вязала… молча сердцем замирая, смотрела бы в никуда, ждала бы звонка почтальона – вестника счастья, вестника горя, носителя весточки от тебя, словом, я бы ждала, а ты воевал бы там с кем-то, неважно, и думал бы, думал бы, думал бы про меня. Возможно, дело сложилось бы следующим образом – ты смертельно больной, отравленный старости Молохом, я сижу у кровати, держу тебя за руку, мы смотрим друг другу в глаза, капли твоей жизни на полу, времени нет – врач сказал, нам осталось несколько часов, а может, минут, а может и дней, кто его знает, но все это время, безусловно, мы проведем вместе, наедине, без всяких побочных мыслей и идей. Возможно, могло бы случиться иначе – мы рядом с тобой, над какой-то задачей, нахмурены, увлеченно, говорим отстраненное, про жизнь, про микробов, про бога, про… пропасть бесед, мне пять, тебе шесть, тем разговоров не счесть, целая пропасть бесед, мы падаем-падаем-падаем, моя рука в твоей, конечно же, на много-много лет но дело все в том, дорогой, что мир, предоставленный нам с тобой в этом вот воплощеньи, предполагает собой столь паршивое расположенье звезд, что лучше нам и не тянуть эту карту – все равно все пойдет не так, все насмарку. И потому даже думать не смей смотреть на меня из-за соседнего стола, я прошу, спрячь глаза, не вздумай мой номер, не стоит цветы, не пробуй сказать мне, что без меня ты не ты – давай-ка отложим наше объясненье на следующие сто лет – такой пустяк, встретимся тут же, до встречи же, нет, не провожайте меня. Не надо.

Бережливая

Привычка ее хранить всякие интимные мелочи (свойственная всем женщинам, собственно – только полистайте-ка архив смс в ее телефоне) приводила к массе всевозможных осложнений, с учетом того, что она не любила нигде задерживаться подолгу и часто переезжала. В чемодане у нее хранилось несколько плюшевых мишек, целый набор разномастных прядей волос, аккуратно завернутых в тонкие бумажки; мешочек песка с черноморского побережья, мешочек песка с берега озера под Киевом, и еще мешочек, песок там был с одного пустыря, неважно. Платье с выпускного, туфли с первого сентября в институте, порванная футболка сами-догадайтесь-откуда, пачка писем, толстенная распечатка переписки (вдруг интернет пропадет), чья-то рука, чье-то сердце, головы там тоже встречались, записки, фотографии, камешки, ракушки, билетики, обрывочки, обгрызочки, обкусочки, мало ли что. Еще в фамильном шкафу она хранила несколько скелетов, которые, собственно, уживались довольно мирно, и даже не гремели костями в ответственные моменты – хотя один там был довольно зловредный и пытался даже иногда и завывать, но соседи его обрывали, шикали на него. «Нехорошо», - говорили они. – «Нехорошо».

Ночью

По ночам, чуть позже темноты, к ней приходят демоны – рассаживаются вокруг постели, раздирают тело на части, чавкают, пальцы облизывают. Угомонившись, чистят кожистые крылья, а потом выходят один за другим на балкон и улетают – взгромождаются неуклюже на перила, падают вниз, летучими мышами обращаясь, черные тени, то ли есть, то ли нет. Она лежит и смотрит в потолок, и думает одну и ту же мысль, что опять постеснялась спросить, было ли вкусно. Дело не в издержках воспитания, как вам могло бы показаться, просто ей это важно. Девочки… они такие мнительные.

I belong to nobody

Подземный переход на площади Льва Толстого полон грязи, пыли и куда-то спешащих людей – здесь пахнет сыростью, застарелым несчастьем и подувядшими цветами, здесь вечно бродят бомжи, и много нищих, и я всегда стараюсь проскочить его побыстрее. Спускаюсь вниз, огибаю попрошайку на инвалидной тележке, проскакиваю мимо витрины с пышными свадебными облаками – дешевый атлас, люрекс, перья; обхожу людей с пивом, прохожу мимо бабушки с остановившимися глазами – она в платочке, она не просит подаяния, просто молча сидит у тарелки для денег и смотрит в стенку. Поднимаюсь по лестнице мимо второй старушки, худощавой, беловолосой и аккуратной, она сидит почти на выходе из перехода и играет на баяне, и я так же на ходу думаю, что это пока что единственный радостный персонаж в этом переходе. Доиграв мелодию, худощавая старушка бережно откладывает баян, а потом достает из своей корзинки купюру, спускается вниз и кладет эту купюру в тарелочку той самой бабушки, которая смотрит в стенку. И даже что-то ей говорит. Я не знаю, как закончить эту историю. Наверно, так – сегодня я видела девушку, в белом романтическом платье до пят, а под ключицами у нее была татуировка: “BELONGS TO PAKHOMOV”.

Снайперы имеют право на ошибку

Поздний вечер, в воздухе намек на лето, и каштаны пахнут. Черный кубик-внедорожник перекрывает движение в узком проезде между Мандарином и Бессарабкой. Из машины живо вылазит охранник, бежит вперед, открывает боссу дверь в его автомобиле, безликом до пошлости мерсе. Босс вылазит, движется вперед как миноносец, охранник идет за ним, озирается.

Босс в серо-бежевом дорогом костюме, кремовой рубашке, стрижка короткая. Охранник в точно таком же серо-бежевом костюме, кремовой рубашке, стрижка короткая (это чтобы снайпер издалека перепутал, да?). Идут вглубь Мандарина.

И я думаю - человек вот старался, работал, зарабатывал статус, врагов и деньги. А костюм у него все равно как у его охранника...

или у охранника костюм как у босса?

вот ведь диалектика