Про подделки

В любом городе стараюсь попасть на барахолку, поскольку считаю их концентратом городского духа, но –

но упаси боже от барахолок официальных, причесанных и выхолощенных, распятых в глянцевых путеводителях со всем возможным тщанием; жизни в них столько же, сколько в лакированном срезе можжевельника, ставшего жертвой охотников за сувенирами.
Вообще-то говоря, сувениры эти – еще так коробочка смерти, сплошные на-грани-вымирания, можжевельник, кораллы, слонам вот тоже нелегко… Сама концепция сувенира – ненужная мелочь, купленная (или отломанная, или украденная) на память – порочна. Вещи должны быть уместными, у вещей должна быть задача, вещи должны работать – и семья старомодных фарфоровых котиков на полочке в моей гостиной со мной полностью согласна. Место, заполненное сувенирами, уныло и затхло дышит, я боюсь таких мест.

В любом городе стараюсь попасть на барахолку, поскольку считаю их концентратом городского духа, но –

но упаси боже от барахолок официальных, причесанных и выхолощенных, распятых в глянцевых путеводителях со всем возможным тщанием; жизни в них столько же, сколько в лакированном срезе можжевельника, ставшего жертвой охотников за сувенирами.

Вообще-то говоря, сувениры эти – еще так коробочка смерти, сплошные на-грани-вымирания, можжевельник, кораллы, слонам вот тоже нелегко… Сама концепция сувенира – ненужная мелочь, купленная (или отломанная, или украденная) на память – порочна. Вещи должны быть уместными, у вещей должна быть задача, вещи должны работать – и семья старомодных фарфоровых котиков на полочке в моей гостиной со мной полностью согласна. Место, заполненное сувенирами, уныло и затхло дышит, я боюсь таких мест.

Киевским блошиным рынкам эдакая беда пока что не грозит – большая часть посетителей барахолки на Петровке – вполне успешной реинкарнации Куреневской – приходят сюда по делу: одеться, купить запчасть для автомобиля, обновить посудный ряд, поговорить опять же, пообщаться, вздохнуть кому-то о трудных временах.

Да, разогнанная Куреневка, вылупившись заново на мосту, расползлась и разрослась – каждые выходные сюда приходят новенькие – робкие бабушки, показательно бодрые дедушки – сумки на колесиках полны сокровищ, бережно замотанных в газеты; многоопытные берут с собой складные стулья, зонтики от солнца, бутерброды. Товар для покупателя заворачивают в многократно стиранный пакет, уже и полинявший от времени – пакеты получше берегут для дома.

Обычная цена тут рубль или сколько-дашь, торг уместен, претензии к качеству считаются дурным тоном. Медицинские банки, авоськи, обломки часов, подшивки Крестьянки, каталог Отто, молотки, графины, велосипеды, ролики – музей одного города и многих прошлых жизней, возможно, счастливых и уж точно похожих. Останки этих жизней на земле, вперемешку, и люди, торгующие ими, живут по-прежнему тридцать лет назад, – и потому на неприлично новый порш кайенн, пробирающийся сквозь толпу, смотрят не больше чем на самолет в небе, это слишком далеко.

Я только думаю все – чем будут торговать на барахолках лет тридцать спустя? Ведь нынче никто так не делает – чтобы вещь служила сотню лет.

Те же пакеты сейчас – и трех стирок не выдержат, поди.

Несмотря на жару, кот Йонаш любит лето. Летом летают мухи, кот Йонаш любит мух.

Он бережно прихлопывает самую крупную – легкая контузия, не больше, - затем немножко бьет ее по щекам, приводя в чувство, затем носит муху по квартире, держа ее бережно в зубах, чтоб не поломалась раньше времени.

Мусолит задумчиво, жует, потом выплевывает. Смотрит, размышляет. Трогает осторожно лапой, проверяя, жива ли. Если жива, подталкивает лапой, будит в мухе волю к жизни.

Покойницу оставляет на ковре, кушать мух кот брезгует.

Сейчас вот ушел на балкон загорать. Лето!

Да, я уверена, точно, так все и было,  ты уплыл на летучем голландце, спьяну поставив нелепую подпись.  И ровно ближайшие сто лет мне остается одно лишь занятье: поселиться на пристани, закупить полсотни белых платков и тревожно махать каждому кораблю в бесплодной надежде, что твой контракт истекает. А в промежутках, коротких и долгих, плясать дурной свинг босиком на скользких досках причала, черных от времени и соленой воды.

Я прослыву среди местных сумасшедшей старухой, поделом, справедливо. И даже боюсь сосчитать все те огрызки, что будут слетаться ко мне – дети, они так жестоки.  И год за годом, лето за летом, полсотни платков, солнце иссушит меня.

И я боюсь одного – что когда твой корабль покажется там вдалеке, я буду такой старой, а ты, молодой,  не узнаешь меня. Или, что хуже, – узнаешь, уж лучше мы снова родимся.

Договорились?

Встретимся на небе

«Человек создан для счастья», - жизнерадостно утверждает банка красной икры, выставленная на продажу в Билле. Спорное это заявление дополняется не менее лаконичным посылом «Жизнь прекрасна»: банка лучится оптимизмом, как ее не поверни.

Круглосуточная Билла светится теплым огоньком (в аду, поди, костры тоже полыхают уютно), выманивая из городской темноты народ смутный и смурной – сползаются, скатываются, просачиваются в дверную щель, рассыпаются по закоулкам, выискивая свой кусочек счастья на вечер.

Пластиковые стаканы и какой-то алкоголь – вот классический набор покупателя, иногда дополненный чипсами или какой другой закуской. Девочки с подвизгом хватают игристое, спутники их берут какой-то крепкий шмурдяк. Одинокий положительный мужчина в куртке охранника выставляет на кассу скромную бутылку водки. Щупленькие молодые люди, уже с отколовшимися краями – жизнь побила, тщательно выбирают пиво: его в супермаркете расставляют, сообразуясь с социальной пирамидой – на верхней полке самые дорогие сорта, ниже – подешевле. Главный редактор известного женского глянца, в нарядном спортивном костюме – черный бархат, золотые кружева, выбирает с подругой коньяк.

Спрессовавшись в магазине, вся эта человеческая масса, выдавленная наружу, не спешит расходиться и тихонько побулькивает у входа – клубятся пылью пустые разговоры, дымятся урны, забитые скороспелым мусором. Запоздавшие машины едут мимо домой.

В небе, впрочем, синева и звезды.

Я не ем арбузы

Не сыщешь в этом городе, милчеловек, двух одинаковых Макдональдсов, сколько времени не трать – не мегаполис мы, как бы ни пыжились, как бы не тыкали в лицо случайному заезжему автомобильными развязками на сорок полос. И небоскребы наши, друг мой, весьма условны – жители на лестничных площадках держат желтоглазых, наглых коз и на балконах растят помидоры, а по вечерам лавочки во дворах густо усеяныстарушками, следящими за тем, кто и куда выходит из подъездов.

На газонах рядом с пионами колосится картошка, и в подземном переходе на станции метро давно устроено овощное хранилище – не далее, как полгода тому совершена из него была большая масштабная кража: неведомый тать вытащил тонную бочку с солеными арбузами, красу и гордость микрорайона (не иначе, как подъемный кран подогнал, подлец), и унес, увел, укатил в неведомом направлении, лишив сотни три человек полезного и питательного продукта.

Кража наделала много шуму, признаюсь, и основным последствием ее стало следующее событие: переругавшись по поводу пропажи – никто не мог определить виноватого – жильцы на собрании решили отказаться от общественного арбузного поля, и, вынеся такое решение, разобрали едва оформившиеся арбузы по домам, доращивать в частных, самых что ни на есть личных условиях, под собственным пристальным присмотром.

Арбуз, который достался нам, был маленький и хмурый, с кривоватым желтым боком. Утром я протирала его влажной тряпочкой – он ежился и моргал – и выносила на балкон, к первому бледному солнцу. Вечером забирала обратно, укутав в сухое полотенце, прятала под кровать.

Он рос, округлялся и наливался грозными соками – полосатая шкура глянцевито переливалась, хвостик – верный признак арбузной зрелости – подсыхал. Он много читал, перерыл всю тетину библиотеку, но вкус у него был сомнительный – предпочитал дешевые детективы и, почему-то, Гришковца.

Когда он вырос, я унесла его в Печерский лес и выпустила на волю. Все-таки арбузу тяжело в городской квартире.

Соленые арбузы я больше не ем. Да и вообще никакие не ем.

А что до Макдональдса – если так хочется тебе непременно, то в следующий твой приезд сходим туда, только предупреждаю, что двух одинаковых Макдональдсов в нашем городе не сыскать – даже в рецепте лукового шейка нет никакого единогласия, что уж говорить о котлетах…

Парижа нет

В парижском метро дама в берете, – верный признак, что не в себе, - долго, убедительно спорила со своим отражением в окне: махала руками, перебивала, кокетливо отворачивалась, притворяясь, что обижена. Отчаявшись доказать что-либо путное своему двойнику, встала и вышла вон, бормоча под нос недоговоренное.
******
Чем больше в городе людей в наушниках, тем меньше тут уюта – причинно-следственная связь перепутана, но факт разит в лицо, здесь непременно требуется во что-то уткнуться, то ли музыка, то ли книжка, то ли хотя бы темные очки. С утра в очередном кафе некто безусловно чернокожий то рыдал, то смеялся в наушниках – и не понять, что шептал ему маленький старый плейер. 


****** 
Там же, за стойкой бара, человек в неопрятных ранних сорока смотрел радостно в телевизор, где пела Блонди, и улыбался, и толкал своего приятеля, такого же, поношенного, в старой кожаной куртке. 


****** 
Здесь прелестные собаки – куда интеллигентнее людей, по-моему. Один лабрадор, к примеру, исключительно деликатно залез ко мне под стол в уличном кафе, где до меня кто-то рассыпал много очень вкусных крошек – и пес никак не смог пройти мимо, и буквально в считанные полминуты – как раз, пока не успела спохватиться хозяйка, - технично вылизал языком весь асфальт, постоянно извиняясь. Ошейник на нем был усыпан стразами, но это на совести хозяйки, конечно. 


***** 
Нет никакого Парижа, обман и фикция, но я так и думала, впрочем.