Охранник существо

Новообращенный охранник в дорогом большом магазине до боли мил и неуклюж – он так таинственно шепчет в рацию, так моляще выглядывает подозрительных – ну укради же, укради что-нибудь на моих глазах, дай мне шанс, шаааанс, шааааанс… Его туфли так щемяще остроносы, и шея никак не совпадет с воротничком рубашки – кто-то из этих двоих всегда преувеличен.

Обрастая годами и опытом, он успокаивается, становится нетороплив, не так вопиюще противоречит интерьеру, но, все же, все же, таит в нарочито спокойных движениях острый охотничий интерес, шаря глазами по залу, готовый коршуном сорваться на мышку-вора, дерзнувшего утащить в свою нору флакончик духов. или шарфик шелковый, или иной сакральный объект.

После окончания смены, на закате, охранники собираются стайкой на ветку, где и сидят, болтая ногами. Курят, вылизывают друг друга, ищут вошек, смеются, едят бутерброды. Иногда какой-нибудь молодой, с желтым ободком вокруг клюва, зазевавшись на проходящую под деревом девушку, потеряет равновесие и заполощет крыльями, стараясь удержаться – соседи хохочут, слышится одобрительный матерок, молодой смущенно устраивается на ветке, сплевывает в сторонку.

Потом они еще немного шебуршатся, а потом спят, и даже видят сны.

Насчет снов я не уверена, впрочем.

Предназначение

Лярва (лат. larva — привидение, маска, личина) — чудовище, обитатель ада, порождение духа, не получившего должного погребения. Лярва бродит по ночам и насылает на людей безумие. Дыхание лярвы ядовито. У славян: злобный женский дух, любящий хулиганить. Способен вселяться в женщин, и тогда они становятся гулящими и распутными девками.

Не то, чтобы Настеньке хотелось стать лярвой – просто так сложилась жизнь, просто таким было ее предназначение, такой вот родилась, ей так и объяснили, Настенька, жизненное задание твое высасывать соки из тех, что с даром, а почему таким тебя наградили – не знаем, не нашего ума дело.

Так вот жизнь и идет, от одного к другому, высасывает подчистую, старается, способности у нее даже к этому обнаружились, ее хвалили и представили к какой-то там грамоте, но выдать еще не успели.

Настенька помнит первого – сероглазый такой, молодой совсем – потом, после Настеньки, сделал  к а р ь е р у, и даже, говорят, женился, и про детей речь шла, но какое это имело значение, после Настеньки, после Настеньки он все равно совсем как мертвый был, силы жизненные закончились, доктора тут бессильны, и причем здесь карьера, никакого значения, талант у него пропал, не видел ничего (а зрение при этом прекрасное), и тут ведь как: умереть - и то не так плохо.

Настенька румяна, быстроглаза и без возраста – такой вот бонус у нее – вечно ей около 27, не юница, не возрастная – привлекательная такая девица, росту среднего, черты лица правильные, глаза темные, волосы в каштан крашеные, кожа светлая, сама изящная, голос тихий, шепотливый голос.

Она так страдала – после восемнадцатого – очень уж жалко было таланта его, талант у него был редкостный, он радость делать умел, а это мало кто, и она жалела, очень жалела, а что ж поделать, куда деться от предназначения.

К сотому успокоилась, а тоску после выполненных глушит просто, по-женски, безудержной вакханалией покупочной – скупает все подряд, безудержно, туфли-сумки-одежду, денег не жалеючи, да и у нее всегда деньги есть, никогда не заканчиваются, такие условия. Одежду потом выкидывает, дарит иногда – почти никогда ничего себе не оставляет.

Сны у нее страшные, да и не помнит она их, но раз в месяц, в пятый лунный день, захаживает в гости к некоторым бывшим заданиям – так, посмотреть, чем живут, да и живут ли – но никогда ни с кем не делится и вообще скрывает такую слабость свою.

Временами встречается с такими же – без возраста, без биографии, без определенного рода занятий – просиживают молча вечера в кафе, расходятся, не созваниваются никогда – а все ж легче, когда есть кто-то такой же.

Еще раньше писала письма космосу – просила, умоляла, требовала, чтобы освободили ее от задания, чтобы сделали обыкновенной. Пусть смертная – да какая же разница – но сил нет.

Предлагала как-то поменяться, да я не стала.

Хотите?

Жадная

«Вы же понимаете, милый мой, что степень моего благорасположения к человеку – как, впрочем, и у любой другой особы женского пола – измеряется в желании ему отдаться? Вы ведь знаете, мы, женщины, любим, любим талантливых.

Дорогой мой, разговаривать с женщиной и ее не хотеть – неприлично. Джентльмены не ведут себя так. А посему, милый, извольте – не скрывайте свои желания, не прячьте их стыдливо в кулак, не маскируйтесь.

Любезный, что значит – молоды? Да ведь Красному барону не было и 27, когда он ушел в последний свой полет. И я уж не буду вспоминать про Лермонтова. А Маяковский? Помилуйте, Гайдару было 15, когда он впервые. И ничего, что я ждала – не так и долго, чуть больше двадцати лет. Он все равно все это время думал только обо мне.

Нетерпеливые мальчики. Нетерпеливые»

Не надо верить почте

Она всегда была очень осторожной, а потому отдаваться ему она решила по кусочкам, не спеша, не торопясь, обстоятельно и с толком – чтобы было время подумать.

Каждый день, к девяти утра, шла на почту и отправляла в конверте по давно выученному наизусть адресу что-нибудь очень личное, оторванное с любовью и некоторой душевной болью. Завертывала в тонкую плотную бумагу, обвязывала ленточкой, взвешивала, платила, шла домой или по делам, всякий раз немного переживая – дойдет ли? Не подмокнет по дороге? Не затеряется?

Приемщицы ей улыбались.

По вечерам созванивалась, уточняла, что пришло, вписывала в специальный блокнот, вела учет.

Она утончилась, очень похудела, несколько раз ее не замечали в метро и били дверью – и в кафе официанты долго несли заказ, а то и вовсе забывали про нее. Выглядела вместе с тем прекрасно – юно и свежо – просто как-то очень прозрачно. Много думала, мысли были тяжелые и просвечивались сквозь кожу, и некоторые наблюдательные люди приостанавливались на улице, смотрели ей вслед. Качали головой, шли дальше по своим делам.

Одним утром на почте ей стало нехорошо – там так душно, на почте – и она присела в уголке на табуретку,  а приемщицы потом по случайности положили ее в картонный ящик и упаковали, а потом так и отправили, только по какому-то совсем другому адресу, а там получатель сразу сказал – не моя посылка, какая-то ошибка, и отправил ее обратно, только на почте снова перепутали, и отправили ее и еще куда-то, и там тоже посылка куда-то не туда пошла, вся в штампах коробка, вся в перечеркнутых адресах, перемещается между почтовыми отделениями по траектории непредсказуемой, все почтальоны про нее знают, никто уже и носить не хочет, но ведь работа идет, посылку нужно доставить, никто ведь и не знает про ошибку, про то, что где-то там кто-то очень ее ждет, потому что у него в руках только несколько ее кусочков, а ведь нужна она вся, полностью, от и до, целиком.

Тебе не кажутся кролики

только что в Кельне, в центральном районе, видела на газоне двух бурых диких кроликов - паслись себе в кустах при лунном свете, щипали травку, наслаждались моционом. Посмотрели на меня строго и свысока - а я, я чуть не прыгала от радости - потому что кролики в Кельне, ночью, при луне - да и другие поводы для радости у меня были, но промолчим.

я их даже сфотографировала. но, по зрелому размышлению, решила фотографии не выставлять, поскольку не хочу раскрывать месторасположение лужайки - да и как-то такая эта штука, такая, такая, к чему фотографии, я и так этих кроликов помню.

иногда с некоторым ужасом понимаю, что на самом деле я помню все - и когда пробьет некий час (или тренькнет, или просто тихо звякнет, кто знает) - то все эти картинки всплывут в памяти, нахлынут невероятной многоцветности калейдоскопом, и я буду задыхаться от радости-ужаса-счастья-стыда, глядя на свою жизнь. похожее чувство, бледный оттиск, словился в 17 лет, когда в больнице кололи морфий.

внешне открытый этот пост - до мяса вроде как открытый - на самом деле не открывает ничего, что не хотелось бы показать, хотя и является чистой правдой, от начала и до конца впрочем

Носильщик мисс Дитрих

Носильщик мисс Дитрих редко исполнял свои функции более раза в день, большую часть рабочего времени он переносил других женщин,  с каждым годом все дороже оценивая свои услуги. Подумать страшно, за сто метров он запрашивал сумму, за которую иные с радостью прошли бы километра два, а то и три.  От клиенток все равно не было отбоя, и не потому, что он был хорош – (а он был!), а потому, что его услугами пользовалась сама мисс Дитрих. Женщины, самых разных мастей, юные, старые, хорошенькие и страшные, с резким мускусным запахом и сиренью ароматные, безумно богатые и почти нищие – все, все мечтали, чтобы их поносил на плече носильщик самой мисс Дитрих. Многие мужчины тоже были бы не прочь, но он не работал с мужчинами. Мисс Дитрих любила, чтобы он переносил ее из ванной в спальню. Она как-то обронила, что может заснуть только после его рук, и он немало этим гордился, хотя никогда бы не признался в этом даже  самому себе. Он прибывал к ней поздно вечером, на лаковом неновом лимузине, черно-бело нарядный в своем форменном фраке. Спокойно заходил в дом, минуя по-собачьи дружелюбного швейцара. Поднимался по лестнице на последний этаж. Останавливался у дверей ванной комнаты. Стучал и после негромкого «entre» входил вовнутрь. Бережно, но уверенно сажал мисс Дитрих, закутанную в халат, на свое плечо. И нес вниз, в спальню, где аккуратно укладывал в приготовленную постель. Укрывал одеялом, закрывал за собой дверь и быстро спускался вниз по лестнице, обходясь без пошлого насвистывания. Он никогда не брал с нее денег. Ведь это была сама мисс Дитрих.

Да стой же, мгновение, просто постой немножко

Впал в вечность – так неожиданно – взял и впал в вечность, всего-то лишь поговорил на перроне с одной случайной знакомой, поговорил, поцеловал руку, потом уехал дальше, а потом понял, дней через десять, что любит ее, и раньше любил, и всегда будет любить, но как теперь? Как искать теперь, если и фамилии нет? И даже возраст точно неизвестен. И только имя, Ася, какое там может быть полное? Анастасия – Асса – Василина? Мария-Маша-Мася-Ася? Может, и Саша, замаскированная детской шепелявостью?

В отчаянной надежде вернуть, повторить ту самую счастливую цепочку случайностей, ездил по тому же маршруту – в том же свитере, шарфом тем самым замотанный, и даже газету в руках держал за то число – скупил весь архив – нелепая попытка словить навсегда упущенный момент первобытной магией, той самой, жуткой, которая сама съест, которая кровь-кости-песок, глаза в пещере, кто-то снова не вернулся с охоты.

По ночам прокручивал в голове тот час – слова, щербинка на верхнем зубе. Проводник объявляет: займите свои места, граждане. Руку жмет на прощание.

Потом вот еще что сделал – взял да и расклеил по всему маршруту объявления: мол, милая Ася, я вас люблю, отзовитесь? Еще и корил себя – дурак, дурак, почему раньше нет?

Потом доклеил объявления в своем городе. Потом в том, куда ехал. Потом обклеил все дома в городе еще раз. И еще раз. Ведь вдруг не заметит?

Сидел по ночам в квартире. Писал объявления. Думал.

А потом взял да и впал в вечность.